Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Филипп тихо беседовали во время трапезы, и Грааль старалась пореже бросать тоскующие взгляды в сторону своей Принцессы. Разговор был сперва о войне, но вскоре обратился к завтрашней церемонии, и, хоть поначалу она и противилась как могла, похоже, даже Императрица и её сторонники предались теперь мысли о союзе Грааля с Принцем. Странная это вещь, историк, но очень мало что в этом мире выманивает радость на свет так, как свадьба, особенно царственная, и мы сами были захвачены мыслью о ней.

О свадьбе и спасении, что она принесёт.

И всё же уже много спустя после того, как тарелки были убраны, состоялся важнейший разговор того вечера.

Случился он в малой гостиной, в сердце огромного гостевого крыла.

Две женщины и горстка слов.

В свете измены Габриэля Диор сочла безопаснейшим пребывать на святой земле перед своим бракосочетанием. Её покои перенесли из Château Impérial в ректорий Cathédrale de Lumière — роскошную усадьбу у восточного фланга церкви, в просторечии известную как Дворец Понтифика, где Грааль теперь спала и ела. Мы, разумеется, не могли наблюдать за ней на освящённой земле, довольствуясь патрулированием площади снаружи от заката до рассвета. Но в интересах бдения над теми, о ком она пеклась, мы спрятали той ночью нашу крупицу с Рейн. И потому мы оказались там, чтобы это увидеть.

Начало конца всего.

— Дражайшая сестра, — вздохнула Рейн.

— Голубка моя, как же я рада тебя видеть, — выдохнула Ивейн.

Пара обнялась, и чувства, сдержанные на пиру, наконец обнажились наедине. Герцогиня Ивейн де Ла Фонтен не очень походила на младшую сестру внешне — лицом светлее и сложением мельче, хоть обе и унаследовали огненно-рыжие волосы матери. Локоны Ивейн были уложены по самой высокой придворной моде, и, хоть внимательный наблюдатель и мог разглядеть следы оссийского наследия в её веснушках и резких зелёных глазах, выговор Ивейн почти исчез; долгие годы на востоке стёрли большую часть следов запада.

— Жаль, что у нас не было возможности поговорить до пира, — сказала она. — С тех пор как мы прибыли, тут совершенный бедлам. Да и прежде, по правде. Маартен настоял привезти девочек ради боевого духа, а ты знаешь, какие они хлопотные.

— Всё хорошо, — улыбнулась Рейн. — Мы говорим теперь.

— Я так рада, что ты здесь, любовь моя. Когда я услышала о Маме, и Уне, и Кейт… — Ивейн закрыла глаза, стиснув сестру крепче. — Боже, я страшилась худшего и за тебя тоже. Не стоило мне отпускать тебя обратно в Мэргенн.

— Будто ты могла бы меня остановить.

При этих словах Ивейн усмехнулась, несмотря на слёзы.

— Что ж, это факт. Ты упряма, как Мама.

Вздох.

— Была.

Пара неохотно разомкнулась, села на кушетку рядом. Герцогиня достала платок из корсажа, осторожно промокая ресницы, чтобы не размазать сурьму. Странно было думать об этой паре как о сёстрах по-настоящему — разница в возрасте меж ними была почти столь велика, что Ивейн годилась Рейн в матери, и Рейн выросла в Элидэне под крылом Ивейн, более воспитанница, чем сестра. Но они были объединены хотя бы в горе; скорбь вплеталась в дым из камина и песнь грома вверху.

— Мне жаль, Ивейн, — сказала Рейн. — Я пыталась. Когда ударил Черносерд, я пыталась…

— Тише теперь, — ответила Ивейн, промокая щёки Рейн. — Не знай стыда, сладкая сестра. Падение Мэргенна не твоя вина.

— Ты потратила состояние, чтобы меня обучили Chante-Lames. Меньшее, что я могла, — умереть, защищая нашу родину. Но я не изменила вовсе ничего.

— Вырви эту гниль с корнем. Я уверена, ты билась, как…

— Мать поставила меня в грибные силосы, Ивейн. — Рейн покачала головой, губы сжаты добела. — Я ждала тринадцать лет, чтобы вернуться в Оссвей. Упражнялась каждый день, пока руки не кровоточили, в надежде, что великая Ниав Девятимечная заметит меня, когда я вернусь домой. А когда Дивоки грозили истребить наш народ, всё, чем мы были, всё, что она билась выстроить… она поставила меня защищать окаянные склады еды.

Ивейн склонила голову.

— Мы слышали лишь слух о её смерти от рук Черносерда. Хочу ли я… хочу ли я знать правду?

— Нет.

Рейн покачала головой, скорбь вскипела в тех фейских глазах.

— Всю мою жизнь я билась, чтобы она меня заметила. А теперь она никогда не заметит.

— Мать никогда не была самой… материнской из женщин. Но не тоскуй по любви призраков, сестра. Мёртвые не заполняют иной дыры, кроме могилы.

— Легко тебе говорить. Ты всегда была её любимицей.

— О, да, — усмехнулась Ивейн. — Выдала меня за элидэнского лорда и отослала так далеко от Оссвея, как только могла, а Кейт нарекла капитаном своего флота, а Уну — предводительницей своих легионов. — Герцогиня печально улыбнулась. — Сколь я их ни обожаю, меня сочли годной лишь на то, чтобы делать детей. И союзы, что с ними приходят.

— Она поставила тебя так далеко от опасности, как могла, Ивейн.

Герцогиня глянула тогда вверх, обхватив щёку сестры.

— А почему, по-твоему, она поставила тебя в склады еды?

Рейн замерла при этих словах, и мысль омыла её и прошла насквозь. И когда она вошла в самое сердце, лицо её смялось и слёзы пришли заново. Сёстры плакали тогда вместе, две последние дочери павшей королевы, держа друг друга во тьме.

Наконец они разомкнулись, мягкие и измученные горем. Но, снова устремив взгляд на сестру, Рейн поднесла руку к губам, не вполне достаточно быстро, чтобы заглушить смешок.

— Что? — потребовала Ивейн, высморкавшись. — Что такого смешного?

Рейн лизнула большой палец, стерев разводы сурьмы под глазами Ивейн.

— Ты похожа на барсука, упавшего в ведро с сурьмой.

— О, отвали, — усмехнулась Ивейн, одарив сестру нежным тычком. — Ты и сама-то едва ли картина маслом. И кто тебя одевает в последнее время, кстати? Я учила тебя куда лучшему, чем… ну, это. — Герцогиня де Ла Фонтен оглядела наряд Рейн с неудовольствием; сапоги до колен и лёгкий хауберк, остановившись наконец на воротнике у её горла. — И что это, чёрт возьми, за жуткая штука? У тебя вид дурной собаки, которой нужен добрый поводок.

Рейн погладила кольцо вечноузлов, что дала ей Феба.

— Подарок, — сказала она. — От подруги моего отца.

Герцогиня резко моргнула, и выражение её омрачилось.

— …О чём ты говоришь?

Рейн вздохнула.